Ал. Станкевич. Весной. (1915)
Солнце бродило по улицам, разодевшись в красные одежды, повитое золотыми шарфами, слишком весёлое, слишком задорное солнце! Тормошило прохожих, стучалось в окна домов, высыпало на реку целые мешки сверкающих золотых монет.
Чёрт возьми! Я уже начал было готовиться к экзаменам (философия права несказанно меня смущала), я превратил мою прокуренную комнатку в настоящую крепость, но...
Но однажды утром это бездельное солнце улыбнулось в моё окно, точно очаровательная девушка; я всё бросил, выбежал на улицу и отправился в пивную «Белгород», где мы с товарищами обычно собирались.
Вильям Грахам Кадоган! – пробасил мне навстречу с соседнего столика плечистый, бритый студент. Это был мой любимый товарищ, третьекурсник Сидоренко, большой шутник, мистификатор, первый игрок на биллиарде, парень-рубаха. В последнее время он стилизовался под англичанина, сбрил свои остренькие усики, курил трубку, покашливал, точно капитан с Атлантического океана, и именовал себя сэром Кадоганом.
Через час мы бродили по улицам.
– Философия права, презрительно говорил Сидоренко-Кадоган, но, ведь для этого совершенно достаточно трёх дней! Гуляй, ещё рано. Я, брат, на днях познакомился с такими барышнями!...
Он ничего не сумел добавить, только взмахнул руками и выпустил из трубки целое облако синего дыма.
– Что интересного? – сказал я, защищаясь, – девчонки!
– Что?!
Сидоренко захохотал:
– Ты, кажется, приехал к нам с специальной целью осрамить университет! Весна, даже старухи расправляют свои горбы, собаки бегают, как сумасшедшие, все горничные заняты приборкой и горланят песни, извозчики охотно уступают пятак с таксы, в столовке котлеты стали вкусней, а он рассуждает как инспектор гимназии. Ты, просто, какой то педель!
– Да погоди ты. Хорошо тебе...
– Нет, нет, --перебил он. Это будет грех на моей совести!
Студент первого курса, который весной не влюблён... Это, это – неподкованная лошадь, биллиард без шаров. Довольно! Идём к Марусе и Кате.
– Ты с ума сошёл! Я их не знаю.
– Познакомлю. Обещал зайти. Поблагодаришь потом. Только хорошенько запомни: Маруся моя, а Катя... Если понравится...
– Ничего не понравится, – буркнул я. – Уж лучше бы сыграли на биллиарде.
Однако, я повиновался и зашагал вслед за товарищем. Когда через три часа я вернулся домой,всё в моей комнате выглядело чужим и странным. Мои движения стали неуверенными, мне всё казалось, что кроме меня здесь находится ещё кто-то.
– Девчонка, пустяк, ничтожество, – пробурчал я и тотчас почувствовал, что во всём мире нет для меня ничего драгоценнее этого прелестного пустяка.
Весна, канун Светлого праздника и самый праздник, радостное настроение и юность – у кого это не соединялось в одно прекрасное целое? Может быть, потому до самой старости эти светлые дни приносят чудесную радость.
Каждая минута – это твоя единственная минута, твоя последняя минута, и рождается такая особая жадность, такая особая внимательность к жизни. Я был царём в эти дни.
Маруся и Катя – сестры. У них чудесная семья. Кроме мамы и папы, ещё три тёти, один дядя, две бабушки и все живут почти вместе. Придёшь – и так уютно, придёшь – и так весело. Вереницей проходят тёти, успокаивающе бормочут бабушки, а барышни звучат голосами, говорят о том, как поступят на курсы, что Москва лучше Петрограда, что летом они попадут в Крым, что при кофточке с отложным воротником следует носить галстук, что приезжает зверинец, где будет слон, что в городском саду уже чем то пахнет. Слушаешь, говоришь – и кажется, что самое важное во всём мире, – это кофточка с отложным воротником, слон и городской сад. Разве это не счастье?
Что сказать о Кате? Добрая или злая, умная или глупая, красавица или дурнушка, не знаю. Знаю только, что сразу полюбил ей, значит, и добрая,и умная, и красавица.
Страстную неделю мы провели почти вместе. Когда из церкви возвращались со свечами и фанариками, – не было Маруси и Сидоренко, хотя шли они рядом, а была только Катя, и казалась мне девушка ангелом, который несёт радостны свет.
В тёплом озареньи свечи её лицо стало бледным, неземным. Я почти не мог говорить от волнения, только уже прощаясь шепнул: «Боже мой, Катя, как я вас люблю». Я видел как вздрогнула свеча в её руке, глаза блестнули. Я продолжал стоять. Сидоренко молча взял меня под руку и увёл.
-- Это хорошо, это хорошо, --говорил он. --Я понимаю.
На Пасху нас совсем зачаровало солнце и колокола. Они радовались вместе с нами. Казалось, белые птицы с длинными серебряными крыльями летали вокруг нас. Мы поцеловались. Наши губы едва соприкоснулись и этот поцелуй, нежный, как крылья бабочки, воскресал при каждой встрече.
– Скучали? – спрашивал я.
– Нет, – говорила Катя, улыбаясь, а глаза говорили «да».
Но нет, это невозможно передать.
Я называл её побегулей, потому что она была непоседа, любила гулять и мило прыгала, когда мы оставались одни: я называл её принцессой, потому что весной все любимые —принцессы. Когда я обнимал её плечики, она комично приседала и выворачивалась, и головка её оказывалась на моей груди; когда целовал я её тонкие хрустальные пальчики, – её руки пели. И всё было любовью и радостью, потому что весной это одно и то же.
Заходил иногда Сидоренко:
– Ну, брат, довольно миндальничать, пойдём поиграем на биллиарде. Совсем раскиснешь.
--Не хочу.
Биллиард—какая проза!
Экзамены. Отъезд домой. Последний вечер. «Ты будешь писать мне? Часто, часто!» – «Конечно, Катя. Господи, как мне тяжело сейчас! Уехать, проститься, когда всё так чудесно!» её глаза странно блестят. Мы не можем разойтись.
Вернулся я осенью. Сидели как то в «Белгороде» с Сидоренко за пивом. Вспомнилось:
– Ну что, как твои знакомые, Катя, Маруся?
Он ответил равнодушно:
– Такие же мои как и твои. Катя выходит, кажется, замуж за какого-то верзилу, – выискался в Крыму. Маруся в Москве на курсах.
На минуту мне стало грустно, потом мы играли на биллиарде.
Но вот на днях, теперь, когда прошло более десяти лет с того времени, я случайно проходил мимо дома, где жили Катя и Маруся. Вспомнилась побегуля, тонкие пальцы, пасхальные колокола, нежное лицо в озареньи свечи. «Ты будешь писать мне» …
Я остановился. Кажется, тот же звонок налево, парадная дверь со стёклышками. Здесь мы говорили: «Спокойной ночи». Потом короткий , боязливый поцелуй. Я прошёл, – и мне вдруг показалось, что никого и никогда я не любил более этой девушки, которая навсегда исчезла.
Ал. Станкевич.
("Южный край" Приложение. №12612)
Комментарии
Отправить комментарий