Ал. Станкевич. Мечта (1915)

Я медленно шел по via della Riento, этой шумливой уличке Флоренции, после которой сразу попадаешь на piazza S. Lorenzo,—знаменитую своею старой, облезшей снаружи церковью, но внутри, в Sagrestia Nuova, находишь величавого Микель Анджело.

Я уже был в церкви, я смотрел все и теперь переживал лучшее время своего пребывания в Флоренции; время, когда просто бродишь под солнцем; здесь полюбуешься фасадом старинного дома, там зайдешь в храм послушать его мудрую тишину; долго стоишь у витрины антиквара или любуешься водами Арно, над которыми застыли белые облачка. Наконец, сливаешься с толпой и, всем чужой, для всех далёкий, наблюдаешь этих людей, весело рассматриваешь их загорелые лица, слушаешь исключительно музыкальный итальянский язык Флоренции.

Всем чужой, для всех далёкий... Сколько поэзии в этом состоянии! Какое прекрасное одиночество! Какое великое освобождение!

Мысль не знает ничего вчерашнего, мысль нашла для себя новые обители, новые сказки; она охвачена упоительным творчеством, она собирает материал, который щедро разбросан по всюду, и по-своему, гордо и самовольно плетет из него манящие были и легенды.

Piazza S. Lorenzo походит на маленький базар. На ящиках и легко сколоченных прилавках разложены и развешаны товары,— кружева, платки, угрюмые четки, веселые бусы, туфли; дальше открытки, гравюры, старые запыленные книги. Я подошел и рассматривал их,— все стары, некоторые в таких изящных зеленоватых переплетах с золотой каймой по краю „Petrarca е Laura". Firenze 1821 г.

Я просматривал эту книгу, маленькую, как молитвенник, и вдруг меня сзади окликнули.

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся.
— Крановский! Боже мой! воскликнул я в свою очередь.— Я тебя вcё время искал в Риме.

Мы обнялись и поцеловались. Крановский — врач, один из лучших моих товарищей, эмигрант; с 1906 года он жил в Италии, и в письмах, которые я получил от него, была одна мечта — о родине, о том времени, когда ему можно будет вернуться.

Он сильно изменился. Похудел, казался еще выше; сильно загорелое лицо, грустные глаза и небольшая каштановая борода, полукругом.

— Как я рад, как я рад, повторял он, широко улыбаясь и пытливо рассматривая меня. Давно из России? Последнее время ты жил в Москве? Как Москва? Боже мой, сколько лет! Как практика? Женился? Нет? Не хочешь? Когда уезжаешь? Понравилось? Где остановился? Рим, брат, я покинул уже год. Здесь лучше.

Он засыпал меня вопросами, на которые я едва успевал отвечать. Я видел, что он оставался таким же нервным и порывистым, каким я знал его в университете и позже.
— А как ты, Сергей, живешь? Отчего так давно не писал? — спросил я, удовлетворив его вопросы.
— Ничего, сносно. На via Nazionale, — это недалеко отсюда,-—там тише, — у меня маленькая квартирка. Есть небольшая практика,— итальянским я уже давно владею в совершенстве; здесь держал экзамены. Много получаю от брата. У нас, ведь, целое поместье в Саратовской губернии; солидный доход. Ну, вот. Словом, в глазах итальянцев я важный и богатый синьор, и мои знакомые удивляются, почему я практикую. От скуки, конечно, от скуки.

Он покачал головой и посмотрел на меня своими грустными глазами.

Признаюсь, эти глаза меня удивили, столько боли. Молод, богат, красив, живет в очаровательном городе...Я недоумевал.

Мы шли уже по via CalzalaiII, как вдруг Крановский остановил извозчика.
— Зачем он тебе понадобился? — спросил я, — зайдем в кафе поболтаем.
— Глупости! Где ты остановился? А, да. Поедем к тебе, возьмем вещи— и ко мне. Ты проживешь это время у меня. Я так рад! Я пытался возражать, но он уже толкал меня в экипаж. — Нет, нет, твердил Сергей, позволь уж мне позаботиться о тебе.

Когда после моей гостиницы мы подъезжали к его квартире, он сказал с некоторым колебанием:
— Я забыл тебе сказать... У меня есть экономка, Александрина. Чудесная женщина. Внимательна, заботлива. Понимаешь, одному скучно. Наконец, у меня все таки хозяйство.

Нам открыла дверь стройная, очень молодая женщина, одетая изящно, почти богато. Белое платье с кружевом, открытая шея, на которой вились роскошные бледно-розовые кораллы. Со мной она поздоровалась довольно сухо и тотчас исчезла в то время, как Крановский сам таскал мои чемоданы, а потом устраивал комнату.
— Она немного нездорова,— пояснил он как-то виновато. —Летом ей нужна деревня.

За обедом, мы обедали втроем, Александрина продолжала вести себя так же сухо и сдержанно. Она ела с таким видом, точно доставляла этим кому-то удовольствие. С Крановским она перебрасывалась короткими фразами, больше молчала. Иногда хмурила брови, капризно складывала губы, или делала жест рукой: очевидно, все это имело свое значение, потому что после такой мимики, Сергей начинал говорить, или наливал в её стакан вина, подвигал хлеб и т. д.
— Однако, подумал я, — она обращается с ним как с лакеем. И с невольным любопытством я начал рассматривать ее.

Очень красива, но лицо северянки, вероятно, из Ломбардии. Странно, но немного она походила на русских женщин. Появилась снова горничная, с которой Александрина говорила грубо, резко, не стесняясь нисколько нашим присутствием. Она встала и ушла к себе.

Я мало бывал дома. Признаюсь, меня немного тяготила домашняя обстановка товарища, его полное подчинение и капризы красивой, но глупой и вздорной женщины.

Она была очень смешна, когда старалась ослепить меня своими туалетами, своими кольцами на руках, которые она держала на виду, безделушками, которые, однажды она, смилостивившись, показала мне в своей комнате. Но, очевидно, Сергей не замечал этого смешного поведения, говорившего о вчерашней горничной.

Жизнь животного. Вставала она поздно и часа полтора сидела в ванной, потом ела, уходила гулять и всегда возвращалась с покупками. Опять ела, опять лежала у себя, иногда пела на весь дом или уезжала с Сергеем кататься. Но самое неприятное в ней для меня было то, что она совершенно не понимала и не ценила человека, с которым жила, и второе, она сильно душилась, фантастически душилась, около неё начинала болеть голова.

Все это я наблюдал урывками. Лучшие часы были вне дома, когда Сергей, словно освободившись от гнета, снова становился человеком, которого я знал и любил. Мое удивление росло и росло.

Но вот, перед отъездом, вечером мы сидели в кафе, стараясь все-все сказать друг другу. Увидимся ли еще? Кто мог ответить на это? Сергей сам заговорил об Александрине, хотя и с некоторым колебанием.

— Я все понимаю, — сказал он грустно. — Я замечал твои взгляды, твой немой вопрос... Мне не хочется, чтобы у тебя осталось неправильное мнение. Да, да, она глупа, капризна, эгоистична, иногда жестока. Только красива, больше ничего. И все таки я ее не выгоню, — я не могу остаться без неё. Она требует много, пусть требует больше, я буду исполнять все. Все, все.
— Но, ведь, это болезнь, дорогой мой. Прости меня.
— Нет, не болезнь. Это тоска. Ты заметил, что она немного похожа на наших девушек? Её глаза, заметил? Ну вот. Я живу Россией. Я мечтаю о ней, как о возлюбленной. Мне все здесь противно и тягостно. Я потерян, я тону в каком-то холодном враждебном океане. Быть русским и жить годы вне родины, — Боже мой,— для нас это такая мучительная, страшная драма! Ты не поймешь этого. Ты захотел — и чрез двое суток будешь в России. А я... ну вот. Когда я увидел глаза Александрины, мне показалось, что я снова под нашим родным небом. Да, да, это смешно, странно, но что ты сделаешь с глупым человеческим сердцем? Она напоминает мне что-то дорогое, давно утерянное, давно любимое. Она заставляет забывать, что я бродяга, блудный сын; она дает мне чувство своего угла, своей точки, дома, уюта... Знаешь, иногда вечером, я сажусь около неё, я прошу ее помолчать, я смотрю в её глаза, только в глаза, — чудесные наши глаза, — и мне кажется, что я снова в России, что я снова вижу наше бледное небо, хожу в наши березовые рощи... Ах, Боже мой, это только иллюзия, конечно. И я сам ее сделал, но не все ли равно, от какой иллюзии берет человек радость и жизнь! Пойми меня, мой милый.

Я понял, и в пустом уже совсем затихшем ночном кафе мы обнялись и поцеловались.

Ал. Станкевич. “Южный край” Приложение № 12709 1915 год